В очередной раз поймал себя на этой мысли, пока писал текст про альбом «Bully» (+ вдохновился фееричным сравнением Тейпа с Достоевским из архивов старины дейли слайма) — и решил свою фиксу зафиксировать.
Мытарства и таланты у Толстого и Канье одни на двоих:
Толстой отлучен от церкви — Канье отменен церковью общественного сознания; Канье придумывает «Sunday Service Choir» и альбом «Jesus is Born» (ужас какой хороший!) — Толстой переписывает Евангелие, вокруг него формируется целое религиозно-этическое учение; Толстой пишет «Крейцерову сонату» — Канье создает для Бьянки крайне сексуализированный образ; Канье переживает страшную аварию и смерть матери, эти переживания становятся одним из наиважнейших мотивов его творчества — Толстой переживает «Арзамасский ужас» после чего тема преодоления смерти становится главной в его произведениях.
Ну и так далее.
Любая мало-мальски жизнеспособная параллель может порождать кучу фрактальных подобий — такие жонглирования контекстами всегда будут столь же логичны, сколь и натянуты.
Но изначально образы Канье и Толстого соотнеслись у меня в голове по причине глубокого отчаяния от невозможности существенного влияния на реальность художественными методами.
Оба, будучи уже в е р ш и т е л я м и, чувствовали внутреннюю неудовлетворенность тем, что их масштаб и влияние оказываются несколько.. игровыми, что ли, и работают на полную только на художественном плане бытия. Абсолютно мегаломанские в своей сути фигуры (тут надо вспомнить известную формулу: артист = нарцисс + нацист), которым свойственно подглядывать за вечностью, мечтали, что их язык будет творить революцию во взглядах людей, перепрошивать институты, — а он, вроде бы и влиял, но инерция жизни оказывалась сильнее, и мир оставался тем же (смерть, деньги и никакого прощения..). Это и заставило их отречься от художественных методов, попытаться пойти напролом, — и, возможно, довело до сумасшествия.
Так-то музыка Канье всегда была шизанутой и провокативной (как и проза Толстого). Любое визионерство — это выход в пространство морали Лобачевского. Но художественная правда отлична от того мира, который мы пытаемся объективизировать, поэтому «808s & Heartbreak» или «Yeezus» сложно поставить в один ряд с высказываниями про геноцид; поэтому Канье давно не мыслит альбом, как законченное художественное высказывание, — куда важнее для него публицистика (во всех смыслах этого слова): судорожные попытки заявить что-то страшное, опасное, романтическое, покаянное в медиа, показать что-то своими концертами, одеждой, фильмами, полагая, что раз глобально не сработала музыка, надо искать иной инструментарий.
Эпическим финалом всей этой истории будет повторение толстовского пути отречения от произведений. В одном из текстов я уже закидывал мысль про отказ Канье от своей дискографии; кажется, он все ближе и ближе к этому: проекты забрасываются, переписываются по ходу дела, лейблы байкотируются, музыка издается через друзей, как будто в голове идет постоянная борьба между тем, чтобы попробовать — или откреститься.
Не удивлюсь, если лет через пять он заявит, что полный отказ от своей музыки — единственное спасение от корпораций и индустриального климата, плотно ударится в религию и будет считать все свои альбомы бестолковыми и бесполезными игрульками, которые так и не достигли никакой божественной Правды и Цели.
(На фото — ОЧЕВИДНАЯ отсылка от Канье на рассказ «Холстомер» Толстого)
«Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода»